![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
cmpax_u_pagocmb Интеллигенция и война
Война с Германией в ее начальном периоде была популярной (во всяком случае, среди интеллигенции), и не вступи в нее Россия, раздались бы возмущенные речи о том, что Государь под влиянием Александры Федоровны «договорился» в шхерах со своим кузеном Вильгельмом II.
Врангель как солдат
Приходили вести о первых боях, в которых полегла значительная часть гвардии. Говорили о том, как Врангель, командуя эскадроном конногвардейцев, с безрассудной отвагой повел его в атаку и положил много людей. Впоследствии я слышала от вел. кн. Михаила Александровича, что, подписывая награждение Врангеля георгиевским крестом по статуту, государь сказал: «Никогда я не подписывал приказа с такой неохотой. Не погорячись Врангель, те же результаты могли быть достигнуты стоящей за ним артиллерией Крузенштерна, которая уже начала действовать. И люди были бы целы!»
Львов занят
Помню, как ночью ко мне вбежала Таня с возгласом: «Да что же ты спишь! Львов занят!» Я, думая, что речь идет о герое наших гимназических лет Коле Львове, в полусне ответила: «Ну что же, всех берут, почему же ему не идти?!» Речь шла о взятии города Львова.
Морганатический брак Михаила Александровича
15 ноября 1912 года в Вене великий князь Михаил Александрович (1899 - 1904 – наследник престола, который не примет корону в 1917 г.) обвенчался у сербского священника (подчинявшегося не св. Синоду, а константинопольскому патриарху) с Натальей Сергеевной Шереметевой-Мамонтовой-Вульферт, нарушив тем самым честное слово, данное старшему брату при отъезде за границу. (Св. Синод распорядился по всем церквам не венчать его в России.)
Некоторое время этот брак оставался тайной, но в начале 1913 года на Михаила Александровича обрушились репрессии: ему был воспрещен въезд в Россию, а все его имущество отдавалось под опеку Удельного Ведомства. В комитет по опеке, официально возглавлявшийся старшим братом провинившегося, были включены три лица: кн. Кочубей (докладчик по всем делам Верховному опекуну), флигель-адъютант Мордвинов, бывший адъютант вел. князя, поссорившийся с ним из-за Натальи Сергеевны (по личным делам) и мой отец камергер Сивере (по имущественным делам).
Михаил Александрович считался самым богатым из великих князей, во-первых, потому, что он унаследовал часть своего умершего молодым брата Георгия Александровича, во-вторых, потому что, отличаясь примерным поведением и скромными вкусами, он, вплоть до своей женитьбы, очень мало на себя тратил. Летом 1913 г. князь Кочубей получил от Михаила Александровича следующую телеграмму: «Узнав, что заведование имущественными делами поручено А.А. Сиверсу, прошу командировать его ко мне в Канны для выяснения моего положения по этой части». Но это последовал ответ: «Благоволите о Ваших desiderata сообщать Вашему Высшему Опекуну, от которого Уделы получают высшие указания». В результате отец в Канны не поехал, а Наталья Сергеевна Брасова (ей была присвоена эта фамилия) затаила против него неприязнь. Имя Мордвинова было для нее совсем одиозно.
Дорогой интриг в Великому Князю
У известного московского присяжного поверенного Сергея Александровича Шереметевского было 3 дочери. Младшая из них Наталья Сергеевна была очень недурна собою и училась в четвертой женской гимназии. Однако в те годы о красоте Наташи говорили гораздо меньше, чем о ее капризном характере. С родителями (особенно с матерью) у нее были постоянные ссоры, и это вынудило ее довольно рано выйти замуж за Сергея Мамонтова, принадлежавшего к семье московских меценатов, но не имевшего личных средств. Мамонтов, кажется, был музыкантом и играл на фортепиано в оркестре Большого театра. После замужества характер Натальи Сергеевны отнюдь не исправился, и, как гласит молва, в один прекрасный день Мамонтов погрузил на подводу свой рояль и уехал из дома, покинув жену с маленькой дочкой Татой. Положение Натальи Сергеевны было незавидным, но тут появился ухаживавший за ней раньше офицер кирасирского полка Владимир Владимирович Вульферт, с которым она после окончания развода и вступила во второй брак. Позднее я встречала в обществе Вульферта. Это был неприятный, суховатый, но неглупый человек. Наталья Сергеевна при мне впоследствии говорила, что Вульферт оказал несомненное влияние на ее развитие, особенно в смысле художественного и музыкального вкуса.
Выйдя вторично замуж, Наталья Сергеевна переехала в Гатчину и стала появляться в собрании кирасирского полка. Там же часто бывала великая княгиня Ольга Александровна и, обычно, приезжала в сопровождении брата Михаила. Дело было летом, и пока Ольга Александровна флиртовала со своим будущим мужем — однополчанином Вульферта Куликовским, ее скромный и простодушный брат терпеливо гулял по аллеям Гатчинского парка. Наталья Сергеевна решила им заняться и, как умная женщина, сразу взяла верный тон. Она говорила с ним о природе, о цветах, о птичках, о музыке. Михаил Александрович сводил ее на могилы своих любимых собак (его детство протекало, главным образом, в Гатчине), рассказал, что учится играть на балалайке, и незаметно для себя влюбился. Узнав про это, императрица Мария Федоровна выразила желание навестить в Копенгагене своих родственников и увезла с собою своего 25-летнего, но весьма покорного младшего сына. Тогда Наталья Сергеевна, следуя пословице «Qui ne risque ne gagne», — решилась на смелый шаг — тоже очутилась в Копенгагене. Пребывание за границей, где не соблюдался строгий этикет, где императрица Мария Федоровна (по словам Игнатьева) с увлечением бегала по магазинам и где Михаила Александровича считали удаленным от всяких соблазнов, давало широкие возможности встреч. Наталья Сергеевна выиграла ставку и оказалась «кузнецом своего счастья». Ее власть над Михаилом Александровичем утвердилась до последнего дня его жизни. По прибытии в Россию, она к Вульферту не вернулась, а поселилась в Москве, на Петербургском шоссе, на даче Эриксон. После того, как связь Михаила Александровича стала явной, он попал в почти незавуалированную ссылку в Орел, получив командование стоявшим там полком черниговских гусар. Бригадному генералу Блохину было строго наказано не отпускать великого князя в Москву без уважительных причин. Уважительной причиной для поездки в Москву Михаил обычно выдвигал посещения дантиста и подавал рапорт Блохину о кратковременной отлучке, мотивируя ее зубной болью.
В Художественном кинематографе на Арбатской, я раза два видела в ложе высокого офицера с элегантной дамой. Они старались не афишировать свое присутствие, но среди публики быстро распространялся слух, что в зале великий князь, и военные, встречаясь с ним в проходе, становились во фронт. Наталья Сергеевна не обладала яркой, бросающейся в глаза красотой, но внешний облик ее отличался исключительной элегантностью. Она знала свой стиль и умела преподнести свои природные данные в наиболее выгодном для них аспекте. Она вполне соответствовала бы данному ей Мятлевым эпитету «красотка», если бы к этому понятию не примешивалось представление о чем-то жизнерадостном и веселом. У Натальи Сергеевны же был такой вид, что она постоянно чем-то недовольна. 1910 г. у Натальи Сергеевны родился сын Георгий. К концу 1910 года Михаилу Александровичу удалось развязаться с Орлом, так как этот город не оправдал возлагавшихся на него надежд семьи. Возвратившись в Петербург, он командовал, недолгое время, кавалергардами, а затем стал хлопотать об отпуске за границу. Отпуска он добился ценою данного им брату честного слова не венчаться с m-me Вульферт. Как я уже говорила, слова Михаил Александрович не сдержал, подвергся репрессиям и три года прожил с Натальей Сергеевной и маленьким «Джорджи» сначала в Каннах, а потом в заарендованном им близ Лондона замке.
Когда грянула война, он написал брату письмо, примерно такого содержания: «Меня можно в наказание лишить прав и имущества, связанных с моим рождением, но никто не может лишить меня права пролить кровь за Родину!» Такое обращение было вполне созвучно моменту патриотического подъема, и в ответ последовало разрешение вернуться в Россию avec Madame et Bébé. Какова была встреча Михаила Александровича с родными, я, конечно, не знаю, но Наталья Сергеевна, оставив его на короткое время в Петербурге, проследовала прямо в Москву, так как в столице ее игнорировали. Известную роль в этом, наверное, сыграло ее собственное поведение, которое не содействовало установлению и того «плохого мира, который лучше доброй ссоры». Совершенно не щадя чувств мужа, она демонстративно называла императрицу Марию Федоровну «маменька», а на обеде, когда был предложен тост за государя, поставила бокал на стол, сказав: «За людей мне незнакомых и притом несимпатичных, я не пью!»
Вел. Кн. Михаил Александрович с Брасовой
Кавказское искусство глупого тоста
Кавказская Туземная дивизия, командиром которой был назначен Михаил Александрович, состояла из 6 полков: дагестанского, кабардинского, черкесского, чеченского, ингушского и татарского. Дивизия формировалась на Украине, в Жмеринке. Один из командиров полков Заид-хан поднял бокал и, обращаясь к своей соседке по столу, петербургской светской даме кн. Ольге Павловне Путятиной, провозгласил: «Итак, княгиня, живите с кем хотите и как хотите, и так всю жизнь!» Он, несомненно, хотел ей посоветовать жизни по своим собственным убеждениям, не считаясь с чужим мнением.
Устроила нас на склад? Значит кабардинка.
Не могу удержаться, чтобы не вспомнить один забавный случай, происшедший весною 1924 года (т.е. 10 лет спустя) на одной из улиц немецкого города Висбадена, находившегося в ту пору в зоне французской оккупации. К маме постоянно обращались люди с просьбой помочь им устроиться на работу. Время было полуголодное и лучшим местом работы считались французские закрытые кооперативы. Я не видела случая, чтобы мама кому-нибудь отказала в помощи, и, после долгих хлопот у французского коменданта, ей удалось устроить двух совершенно незнакомых ей кавказцев рабочими на продовольственный склад. Кавказцы быстро поссорились между собою и, когда мы с мамой однажды шли по Wilhelm Strasse, они кинулись к ней с просьбою их рассудить, причем громко кричали, перебивая друг друга: «Мы обращаемся к Вам, как к кабардинке!» Я была ошеломлена.
Столица в военное время
(1916) Петербург, столь привлекательный в апреле, утопал в весенних лучах. На улицах было очень оживленно. Наличие проходившего где-то фронта заметно было только по большому количеству военных в защитном обмундировании. В витринах магазинов пестрели пасхальные эмблемы. Мы проезжали в коляске по Морской мимо нарядной, по-весеннему настроенной толпы, глухо постукивали по торцам копыта лошадей (этот звук был специфически петербургским). Вернувшись на Моховую, где заканчивалось устройство Шуриковых апартаментов и царила суматоха, от которой папа скрылся в служебном кабинете, я услышала, что Лиза, которая была замужем за Муркой и жила вместе с родителями Муравьевыми, опасно заболела и даже «умирает». Возникло опасение, что свадьбу придется отложить, и я под предлогом визита соболезнования отправилась на разведку. Муравьевы жили на нечетной стороне Моховой, в доме страхового общества «Россия», известном петербургским жителям потому, что в его палисаднике в виде обелиска возвышался довольно нелепый большой градусник Реомюр, увенчанный круглыми часами.
Ужас аристократа
Михаил Александрович подхватил на руки Димку, стал подбрасывать его к потолку, Димка радостно визжал, в коридоре толпились ошеломленные этим зрелищем солдаты, а я поила всех чаем. Все шло прекрасно до тех пор, пока мама не сказала, что Михаил Александрович любит чай с лимоном, и денщик Сергей не подал на стол половину лимона, забыв срезать верхний подсохший слой. Увидев такой «ужас», Борис бросил на меня и на Сергея негодующий взгляд. Его настроение было бесповоротно испорчено, и даже много лет спустя, вспоминая этот случай, он с чувством самого искреннего страдания закрывал лицо руками и говорил: «Ах, это было ужасно!»
Пропаганда
В это время я узнала силу пропаганды: в английском журнале появился плакат с изображением сидящего в кресле джентльмена. Перед ним стоял мальчик лет 12 и спрашивал: «Папа! Что ты делал во время войны 1914 года?» Этот рисунок произвел на Бориса очень сильное впечатление. Представив себе, как Дима через несколько лет задаст ему подобный вопрос, он подал рапорт о зачислении его в маршевую роту. Рапорт этот, к моему удовлетворению, был отклонен начальством.
Секрет успеха Распутина
Бывали даже моменты, когда под давлением общественного мнения Распутина приходилось удалять от двора, но как только он уезжал, по каким-то непонятным причинам наследник Алексей, страдавший гемофилией, начинал истекать кровью. Распутина срочно вызывали из родной Тюмени, наследник поправлялся, и вера в святого старца еще более укреплялась.
Революция? Пора на фронт
Мы, поднявшись на Спасскую Башню, наблюдали происходивший на Красной площади парад революционных войск. Парад принимал мешковато сидевший на лошади комиссар Временного Правительства Грузинов, штаб-квартира которого находилась в Городской думе. Поглядев на этот парад, Борис махнул рукой и решил ехать немедленно в армию.
Революция? Пора платить долги
В сентябре 1917 из дворянского банка посыпались грозные напоминания об уплате процентов. В случае неуплаты банк в начале октября должен был поставить Антипово на торги. В моем представлении дворянский банк был чем-то незыблемым. Я стала спешно продавать скот, собрала нужную сумму и внесла ее в банк за три недели до октябрьской революции. Думаю, что банковские чиновники, писавшие угрожающие напоминания об уплате процентов, были весьма удивлены моей наивностью.
Дворянские усадьбы доживали последние дни. С середины лета маму стали вызывать в волость на собрания, посвященные вопросу отчуждения помещичьей земли. Крестьяне были настроены выжидательно, но приезжие ораторы уже прохаживались насчет «волков в овечьих шкурах», что мама, несомненно, должна была принимать на свой счет.
Приехавшие из Козельска «комитетчики» назначили маме окончательный срок выезда из дома. На вывоз домашних вещей запрета наложено не было, поэтому из Попелева в Козельск на 35 подводах потянулось «движимое имущество». Наиболее громоздкие вещи, и в том числе мамин рояль, были поставлены в склады местных купцов Самариных. Изгоняемым помещикам полагалось взять одну лошадь и одну корову. Я поражаюсь, с какой красивой легкостью мы (я говорю о дворянстве) расставались с материальными ценностями.
Француз понял: это надолго.
До 1922 года в каком-то шалаше на берегу Жиздры, промышляя охотой и рыбной ловлей, жил отрадненский «Тарзан» Валентин Девойод. В 1923 г., явившись во французское посольство для наложения визы на свой заграничный паспорт, я увидела Девойода, хлопотавшего о репатриации. Когда я выразила свое удивление по-русски, он сделал вид, что меня не понимает, и демонстративно перешел на плохой французский язык.
Морганатический? Ну и что? А вот что
Вскоре после окутанного в ту пору завесой таинственности исчезновения великого князя Михаила Александровича Н.С. Брасова была арестована на своей гатчинской даче и отвезена на Гороховую. Находившаяся с нею моя мать, со свойственной ей доблестью, бросилась на ее выручку, часами простаивала у самых страшных порогов с передачами и, наконец, добилась свидания. Никогда мама не идеализировала характер Наталии Сергеевны, но то, что она услышала тут, превзошло ее ожидания. Все десять минут Н.С. капризным тоном упрекала маму за то, что она не сумела раздобыть бисерную сумочку, которую та оставила в кабинете Урицкого во время допроса. (Об этой сумочке она просила в первой записке из тюрьмы.) «Ах, Саша! — говорила Наталия Сергеевна. — Какая ты невнимательная! Ты же знаешь, как я любила эту сумочку!..»
Англичан чутьё тоже не подвело
Студент Канегиссер, произведя свой выстрел в здании на Дворцовой площади, побежал, скрываясь от погони, по Миллионной улице, завернул во двор дома № 17, вбежал по черной лестнице в третий этаж и отстреливался с площадки. Все проживающие в доме оказались на подозрении, которое в отношении отца усугубилось следующим обстоятельством: переезжая в небольшую квартиру, папа поставил часть мебели на продажу в комиссионный магазин на Караванной улице. Телефонный номер магазина оказался в записной книжке Канегиссера. У Бурнашева была устроена засада. Когда Александра Ивановна явилась узнать, не продалась ли мебель, ее задержали, и папа в ту же ночь был заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Камеры были переполнены. Среди арестованных папа увидел своего знакомого Сергея Алексеевича Дельсаля. Тут же было несколько англичан. На третий день людей из камеры стали партиями куда-то уводить. Когда осталось лишь несколько человек, старший из англичан сказал: «Мы люди разных национальностей, друг друга не знаем, но у нас есть одно общее — молитва Отче Наш. Давайте же споем ее вместе!» Молитву спели, обнялись и через полчаса были выведены на мол, врезающийся в Неву. Перед молом стояли баржи, в которые грузили людей для отправки в Кронштадт. С залива дул пронизывающий ветер — люди часами стояли на молу в ожидании погрузки. Вдруг раздалась команда: «Те, кто невоенные, отойдите в сторону!» Оказалось, что баржи переполнены до отказа и начали тонуть. Папа и Дельсаль отошли в сторону и вскоре были возвращены в камеру.
Германское влияние
Маму осенила счастливая мысль: обратиться в Остзейский комитет, сыграв на принадлежности Сиверсов к лифляндскому дворянству. Мысль была поистине счастливая, так как это был тот короткий политический период, когда, после заключения Брестского мира, германский посол имел большой вес. Считались также и с Остзейским комитетом.
Через сутки папа был вызван из крепости в кабинет председателя Чека Бокия, где произошел, примерно, такой разговор:
Бокий: Скажите, Александр Александрович, где Вы родились?
Отец: В Нижнем Новгороде.
Бокий: Почему же тогда за Вас хлопочут Остзейский комитет и германский посол?
Наутро отец был дома.
Сексоты ЧК в 1918
Повидав отца на Миллионной и отвезя очередную передачу Брасовой, мама поездом возвращалась из Петрограда в Гатчину. Против нее в вагоне сидела женщина средних лет, которую мама не раз уже видела во время своих поездок. Возник ни к чему не обязывающий разговор о том, как утомительно ездить в поездах в революционное время. И вдруг дама сказала: «Да! Я знаю, что Вы ежедневно совершаете такие поездки и, более того, я знаю, зачем и ради кого Вы это делаете. Ну, так слушайте! Вам пора подумать о самой себе, тем более, что та особа, о которой Вы заботитесь, мало это ценит и не стоит того риска, которому Вы подвергаетесь. Мне вас жаль, и поэтому я Вас предупреждаю: немедленно возвращайтесь в город — на даче Брасовой Вас ждут с ордером об аресте. Вы не знаете и никогда не узнаете, кто я, — скажу одно: я приставлена за Вами следить, и я хочу Вас спасти — немедленно уезжайте!»
Спаслась через Европу, вернулась через Азию
Приехав в Англию, Брасова поселилась в том поместье, которое они занимали с Михаилом Александровичем до их возвращения в Россию. Когда мама очутилась вне опасности и в спокойных условиях жизни, она почувствовала, что не выдержит вынужденного бездействия. Продав имевшиеся у нее более или менее ценные вещи и прибегнув к займам, она собрала сумму, необходимую для дальнего путешествия, и через Гибралтар, Суэц, Цейлон, Сингапур и Японию поехала в Сибирь на розыски своего мужа.
В начале 1919 года она ехала морским путем из Англии на Дальний Восток. Задача была трудная. Мама не знала, где Вяземский (она могла лишь предполагать, что он «где-то в Сибири»), и все же, продав оставшиеся у нее более или менее ценные вещи и прибегнув к займам, она пустилась в путь. Морской переход был долгий — особенно нудно было плыть по Красному морю. В Индийском океане она, с чувством гнетущего одиночества, часами смотрела на незнакомые южные звезды, спрашивая себя: «Зачем, собственно, я здесь?!» На одном пароходе с ней ехали два офицера, посланные императрицей Марией Федоровной на розыски Михаила Александровича, судьба которого была в то время неизвестна.
Лучше китайское
В Японии мама попала в железнодорожную катастрофу и спаслась только благодаря тому, что ехала в одном из задних вагонов. Все передние вагоны, и в том числе багажный, были превращены в щепки. Пострадал мамин чемодан, но убытки были немедленно и беспрекословно возмещены управлением железной дороги. По прибытии в Шанхай мама зашла в магазин, чтобы заменить пришедшую в негодность во время крушения шляпу новой и была удивлена высокой ценой. «Почему же эта шляпа так дорога?» — спросила она. На это продавщица с гордостью сказала: «А вы посмотрите, что здесь написано!» — и перевернула шляпу вверх дном. На этикетке значилось: «Au Bon Marche. Paris». Мама улыбнулась — в Париже шляпы из универсальных магазинов особой славой не пользуются — и предпочла шанхайскую продукцию.
Маша-шаробан
Во Владивостоке начались те самые «случайности», которые породили английскую пословицу: «Life is stranger than fiction». На улице, на второй день по приезде, мама встретила того самого железнодорожника (г. Нахтмана), который провез Вяземского через чехословацкий фронт где-то около Самары. Но этот человек знал не более того, что мама подозревала, т.е. что Владимир Алексеевич «где-то в Сибири».
И вот мама поехала по Сибирскому пути с востока на запад, останавливаясь на крупных станциях для наведения справок и встречая сочувствие и помощь со стороны самых разнообразных лиц. Чита была во владении атамана Семенова. Когда мама, продолжая розыски, направилась в его штаб, то перед входом в резиденцию атамана (бывший губернаторский дом) она увидела, с одной стороны, сидящего на цепи медведя, а с другой — орла. Эта азиатская экзотика была в духе того, что делалось в Забайкалье во время «семеновщины». Атаман принял маму весьма любезно, и сразу же во все концы по прямому проводу полетели депеши с вопросами о местонахождении Вяземского.
Во время маминых разговоров с Семеновым дверь его кабинета отворилась и появилась молодая хорошенькая женщина, повязанная на русский манер платочком. Это была «атаманша» Мария Михайловна, по-видимому, сгоравшая от любопытства
посмотреть, что за дама приехала в Читу из Западной Европы. С подкупающим простодушием она повела маму к себе обедать и стала уговаривать поселиться у них в ожидании ответа на депеши.
После революции Маша какими-то судьбами очутилась в одном из сибирских городов (каком — не помню), где выступала на открытой сцене небольшого ресторанчика. Особенный успех имела в ее исполнении залихватская песня: «Ах шарабан мой, шарабан», отчего и исполнительница стала называться среди ее буйной аудитории «Машка-Шарабан». Ресторан посещали, главным образом, офицеры — бывал там и Семенов. При Машке велись разговоры о возникновении Белого движения среди уссурийского казачества, которое она, будучи очень набожной, воспринимала как «святое дело». Однажды, услышав, что из-за полного отсутствия средств (не было денег на корм лошадям), отряды приходится распустить, она завязала в платок свои золотые колечки и сережки, пришла к Семенову и попросила принять ее пожертвование. С этого времени в истории Семеновского движения наступил перелом: со всех сторон потекли деньги, и движение окрепло. Полубурят, Семенов, будучи весьма суеверным, не сомневался, что всем этим он обязан «легкой руке» Маши, сошелся с ней и, постепенно возвышаясь сам, возвел ее в сан атаманши, в котором и застала ее мама. В Омске подвиг моей матери увенчался успехом: она напала на след Вяземского, который, хотя и находился где-то на несколько сот верст севернее, но мог быть вызван по телеграфу. Несколько дней прошло в обмене депешами. Получив известие, что приехала его жена, Вяземский принял это за мистификацию и ответил: «Моей жены здесь быть не может — прошу меня не беспокоить». Лишь после настойчивых разъяснений он примчался в Омск. Мама обрела его примерно в таком же виде и в таком же окружении, как некогда в Остроженке, и ей пришлось применить всю силу своей любви, чтобы вывести его из состояния одичания. Великого князя он не нашел. Колчаковский фронт, между тем, начал упорно откатываться на восток. Вяземские откатывались вместе с ним, стараясь, по мере возможности, не разлучаться, и в конце концов докатились до Читы, где были встречены как старые знакомые. Внешне в окружении Семенова все осталось по-старому — он даже получил на хранение золотой фонд Российской империи — но, по мере приближения фронта, исчезала уверенность в завтрашнем дне. Атаман ездил советоваться с шаманами, вокруг Марии Михайловны сплетались интриги, имевшие целью свергнуть ее влияние, а сама она смело и весело бегала на свидания к Юрию Каратыгину. После долгих стараний интригующей партии удалось, с одной стороны, разжечь ревность Семенова, а с другой — уговорить Машу поехать в Циндао лечиться от какой-то несуществующей болезни желудка.
Во время ее отсутствия Семенова на ком-то женили, и Машина атаманская карьера закончилась, о чем она, кстати говоря, ничуть не жалела. В Шанхайском банке на ее имя лежала некоторая сумма денег, дававшая ей возможность вызвать Юрия Каратыгина и жить с ним в каком-нибудь тихом месте. Маша приступила к осуществлению этого плана, но судьба решила иначе. За несколько дней до свадьбы, которая должна была состояться в Шанхае, Юрий встретил на улице знакомую даму и зашел к ней в гости. Маша устроила ему сцену ревности. Каратыгин в запальчивости бросил фразу: «Если до свадьбы начинаются такие скандалы, что же будет потом?! Мне лучше сразу застрелиться!» Обезумевшая Маша крикнула: «Такие подлецы не стреляются, а вот от меня — получай!» И выстрелила в него из револьвера. Юрий Каратыгин не был убит, но случилось нечто худшее: пуля пробила позвоночник, а такое ранение ведет за собой необратимый паралич нижней половины тела. Когда на выстрел сбежались люди и была вызвана полиция (дело происходило в гостинице международного сеттельмента), Каратыгин твердо заявил, что стрелялся он сам и просит никого не винить. Маша рвала на себе волосы и клялась всю жизнь посвятить уходу за больным и замаливанию греха. Пострадавшего отправили в больницу. Вскоре пошли слухи, что врачи сомневаются в наличии попытки к самоубийству. Характер ранения указывал на то, что выстрел был произведен с некоторого расстояния. Маше посоветовали скрыться из Шанхая и ехать с первым пароходом в Европу. Каратыгин должен был последовать за ней, как только он немного поправится и станет транспортабельным. Примерно в то же время, но на другом пароходе, в Европу ехали и Вяземские. Известно, что ничто так не успокаивает нервы, как пребывание на воде. Вероятно потому впечатления шанхайской драмы стали бледнеть в сознании Маши. Через некоторое время она утерла слезы, и это позволило ей увидеть прелестного молодого шведа, который, изучив по воле родителей банковское дело в Японии, возвращался домой. Когда вся компания (Маша, Аллан, два китайчонка и какие-то приставшие в пути прихлебатели) появилась в Париже, Аллан состоял уже на правах жениха. На весьма естественный вопрос моей матери: «А как же Юрий Каратыгин?», Маша с жаром ответила: «Ах, это ничто не значит! Юрочка будет жить с нами. Я его искалечила — теперь я всю жизнь буду о нем заботиться и возить его в колясочке!» Однажды Маша прибежала к маме взволнованная и растроганная, чтобы сообщить важные новости: во-первых, у нее скоро будет ребенок, чему она очень рада, так как Аллан на ней обязательно женится, а иметь ребенка — эту ангельскую душеньку — великое счастье. Во-вторых, получена телеграмма: Юрий Каратыгин выехал из Шанхая, и она едет его встречать в Марсель. («Юрочка непременно будет жить с нами»). Каратыгину, однако, не пришлось испытать этого счастья. Не выдержав морского перехода, он умер в пути и, согласно морской традиции, был спущен в воды Индийского океана. Маша поплакала, но ее ждали другие и еще более тяжелые удары: в один прекрасный день газеты сообщили о крахе Шанхайского банка. Аллан, вспомнив, что он давно не видел своих почтенных родителей, отбыл в Швецию и никогда оттуда не вернулся.
Только не в балет
В Петербурге у тети Лины наладилось знакомство с Анной Павловной Павловой 2-ой, танцовщицей, которая составила гордость не только русского, но и мирового балетного искусства. Знакомству содействовало то, что мужем Павловой был Виктор Эмильевич Дандре, с которым мою тетку связывала старая и, как гласит пословица, «нержавеющая» любовь. В 1918-1920 годах Павлова совершила триумфальную поездку по Южной Америке, была осыпана лаврами и золотом и, вернувшись в Париж, решила учредить за свой счет интернат для 25 русских девочек в возрасте от 10 до 18 лет. Эти подростки должны были жить на всем готовом и учиться в общеобразовательных французских или русских школах (по желанию). Единственное условие, которое им ставилось — приобретать любую специальность, но не идти на сцену, особенно в балет.
Церковь в гражданкую войну не трогали
В 1918-1919 году жизнь православной церкви еще не была нарушена и шла своим установленным порядком. Из Оптиной Пустыни регулярно доносился колокольный звон, совершалась служба в Прысковской церкви.
В начале 20-х годов православная церковь раздиралась распрями между сторонниками патриарха Тихона и живоцерковниками. Во главе последних стоял петроградский священник Введенский. Страсти кипели, главным образом, в Ленинграде и Москве, в Калуге процесс происходил менее остро, лишь три церкви стали «живыми» — в других продолжали поминать патриарха Тихона, и все осталось по-прежнему.
Оптина Пустынь просуществовала до конца 1923 года. Ликвидация ее почему-то сопровождалась сложными операциями военного характера. Монастырь был оцеплен каким-то отрядом и его брали приступом, хотя никто не думал сопротивляться. Молодые монахи давно были взяты в армию, оставались только старики, работающие на лесопилке и в племхозе, да схимники: отец Нектарий и отец Анатолий. После обыска в их кельях, им было предписано в 24 часа покинуть не только стены монастыря, но и пределы Калужской губернии.
Старцы
В описываемое время в Оптиной еще сохранилось «старчество», в скиту жил отец Нектарий, в стенах монастыря — отец Анатолий, бывший келейником описанного Достоевским под именем Зосимы и почитаемого всей Россией отца Амвросия. Сущность старчества заключалась в том, что верующий, избравший себе духовным руководителем того или иного схимника, отрешался от своей воли и ничего не предпринимал без его благословения.
Поворотным пунктом в мировоззрении Анны Александровны явился тот день во время войны, когда она, находясь в подавленном состоянии по поводу серьезного конфликта со своим вторым мужем Исаковым, оказалась случайно в Оптиной, и отец Нектарий, видевший ее в первый раз, под видом рассказа о ком-то другом поведал ей все подробности ее жизни. Анна Александровна не вернулась в Петроград и поселилась в селе Стенине, недалеко от Оптиной Пустыни, где ее и застал 1919 год.
Советская пресса изначально для растопки
...она вышла замуж за крупного партийного работника Николая Ивановича Смирнова и жила в многоэтажном и многоквартирном доме Нирензее, заселенном преимущественно членами партии. В 1919 году Николай Иванович Смирнов был редактором газеты «Беднота». Трубы в двенадцатиэтажном доме лопнули, квартиранты отапливались железными печками; в качестве топлива у Смирновых лежали кипы газет «Беднота».
Тиф 1919
...В зал ожидания войти было невозможно: не только скамейки, но и пол был завален телами больных сыпным тифом. Многие из них бредили, просили пить. Сердобольные люди приносили им комок снега, который они с жадностью глотали.
... я принялась разыскивать дядю Колю Сиверса, и к своему большому огорчению узнала, что незадолго до моего приезда он демобилизовался и уехал к своей семье в Ташкент (до Ташкента бедный дядя Коля не доехал — заболев по дороге сыпным тифом, он был снят с поезда в Казалинске и там умер).
...Настя замахала руками и быстро заговорила: «Не заходи сюда! Из квартиры все уехали, только Митя умирает от тифа на кухне! Уходи! Ты можешь заразиться!» Она не может его бросить и уже три дня не выходила из квартиры и почти ничего не ела. Уже в Козельске, я получила телеграмму: «Митя скончался. Настя».
...Сжав мою руку, Варвара Николаевна сказала: «Еду из Калуги. Похоронила Зину, которая в несколько дней умерла от тифа». (Зина была ее 20-летняя и очень красивая дочь.)
...6 января, зайдя под вечер, Николай Николаевич сообщил, что его вызывают в Калугу, по всей вероятности, для отправки на фронт, так как никакой бумаги из Москвы нет. Потом он добавил, что чувствует себя плохо — «Как бы серьезно не заболеть!» Пришедшей Евгении Моисеевне, кутаясь в полушубок, он сказал: «А я вот умирать собрался!» На следующий день он лежал с температурой под 40 градусов, а через три дня доктор Арсеньев определил сыпной тиф с осложнением на легкие. 20 января утром Россета Н.Н. уже не было в живых. Он скончался на рассвете от двустороннего воспаления легких.
... я должна была быть у них посаженной матерью. Венчались в 12 верстах от Козельска в селе Ивановском. Я добросовестно выполнила все, что от меня требовалось, но во время ужина почувствовала себя плохо. На следующий день выяснилось, что я больна тифом. Будучи религиозно и даже несколько мистически настроенной, я решила подготовиться к смерти, вызвала соборного настоятеля о. Сергея, который не побоялся ко мне прийти, исповедалась и причастилась. Докторам, однако, мое состояние больших опасений не доставляло. В начале болезни ко мне приехал сам заведующий больницей, известный своей толщиной и неподвижностью, Михаил Митрофанович Поповкин, осмотрел меня и сказал: «Ну, такой организм и без нашей помощи справится». Ничего не назначив, он уехал, а я начала самостоятельно справляться с болезнью. Впервые видя меня нездоровой, Дима был со мной очень нежен, говорил: «Ах ты, моя душка! Ах ты, моя бедняжка!» и целовал в «Маргаритки» — так он называл ресницы, потому что они моргают. Но через несколько дней и он слег под действием какого-то заболевания, протекавшего сравнительно легко. Выздоровев, он заявил, что у него был «детский тиф».
На 12-й день температура стала постепенно снижаться. Все говорили, что мне необходимо остричь волосы. Дима ласково гладил меня по щеточке волос, приговаривая: «Ах ты, мой бедный стриженый солдатик».
Война с Германией в ее начальном периоде была популярной (во всяком случае, среди интеллигенции), и не вступи в нее Россия, раздались бы возмущенные речи о том, что Государь под влиянием Александры Федоровны «договорился» в шхерах со своим кузеном Вильгельмом II.
Врангель как солдат
Приходили вести о первых боях, в которых полегла значительная часть гвардии. Говорили о том, как Врангель, командуя эскадроном конногвардейцев, с безрассудной отвагой повел его в атаку и положил много людей. Впоследствии я слышала от вел. кн. Михаила Александровича, что, подписывая награждение Врангеля георгиевским крестом по статуту, государь сказал: «Никогда я не подписывал приказа с такой неохотой. Не погорячись Врангель, те же результаты могли быть достигнуты стоящей за ним артиллерией Крузенштерна, которая уже начала действовать. И люди были бы целы!»
Львов занят
Помню, как ночью ко мне вбежала Таня с возгласом: «Да что же ты спишь! Львов занят!» Я, думая, что речь идет о герое наших гимназических лет Коле Львове, в полусне ответила: «Ну что же, всех берут, почему же ему не идти?!» Речь шла о взятии города Львова.
Морганатический брак Михаила Александровича
15 ноября 1912 года в Вене великий князь Михаил Александрович (1899 - 1904 – наследник престола, который не примет корону в 1917 г.) обвенчался у сербского священника (подчинявшегося не св. Синоду, а константинопольскому патриарху) с Натальей Сергеевной Шереметевой-Мамонтовой-Вульферт, нарушив тем самым честное слово, данное старшему брату при отъезде за границу. (Св. Синод распорядился по всем церквам не венчать его в России.)
Некоторое время этот брак оставался тайной, но в начале 1913 года на Михаила Александровича обрушились репрессии: ему был воспрещен въезд в Россию, а все его имущество отдавалось под опеку Удельного Ведомства. В комитет по опеке, официально возглавлявшийся старшим братом провинившегося, были включены три лица: кн. Кочубей (докладчик по всем делам Верховному опекуну), флигель-адъютант Мордвинов, бывший адъютант вел. князя, поссорившийся с ним из-за Натальи Сергеевны (по личным делам) и мой отец камергер Сивере (по имущественным делам).
Михаил Александрович считался самым богатым из великих князей, во-первых, потому, что он унаследовал часть своего умершего молодым брата Георгия Александровича, во-вторых, потому что, отличаясь примерным поведением и скромными вкусами, он, вплоть до своей женитьбы, очень мало на себя тратил. Летом 1913 г. князь Кочубей получил от Михаила Александровича следующую телеграмму: «Узнав, что заведование имущественными делами поручено А.А. Сиверсу, прошу командировать его ко мне в Канны для выяснения моего положения по этой части». Но это последовал ответ: «Благоволите о Ваших desiderata сообщать Вашему Высшему Опекуну, от которого Уделы получают высшие указания». В результате отец в Канны не поехал, а Наталья Сергеевна Брасова (ей была присвоена эта фамилия) затаила против него неприязнь. Имя Мордвинова было для нее совсем одиозно.
Дорогой интриг в Великому Князю
У известного московского присяжного поверенного Сергея Александровича Шереметевского было 3 дочери. Младшая из них Наталья Сергеевна была очень недурна собою и училась в четвертой женской гимназии. Однако в те годы о красоте Наташи говорили гораздо меньше, чем о ее капризном характере. С родителями (особенно с матерью) у нее были постоянные ссоры, и это вынудило ее довольно рано выйти замуж за Сергея Мамонтова, принадлежавшего к семье московских меценатов, но не имевшего личных средств. Мамонтов, кажется, был музыкантом и играл на фортепиано в оркестре Большого театра. После замужества характер Натальи Сергеевны отнюдь не исправился, и, как гласит молва, в один прекрасный день Мамонтов погрузил на подводу свой рояль и уехал из дома, покинув жену с маленькой дочкой Татой. Положение Натальи Сергеевны было незавидным, но тут появился ухаживавший за ней раньше офицер кирасирского полка Владимир Владимирович Вульферт, с которым она после окончания развода и вступила во второй брак. Позднее я встречала в обществе Вульферта. Это был неприятный, суховатый, но неглупый человек. Наталья Сергеевна при мне впоследствии говорила, что Вульферт оказал несомненное влияние на ее развитие, особенно в смысле художественного и музыкального вкуса.
Выйдя вторично замуж, Наталья Сергеевна переехала в Гатчину и стала появляться в собрании кирасирского полка. Там же часто бывала великая княгиня Ольга Александровна и, обычно, приезжала в сопровождении брата Михаила. Дело было летом, и пока Ольга Александровна флиртовала со своим будущим мужем — однополчанином Вульферта Куликовским, ее скромный и простодушный брат терпеливо гулял по аллеям Гатчинского парка. Наталья Сергеевна решила им заняться и, как умная женщина, сразу взяла верный тон. Она говорила с ним о природе, о цветах, о птичках, о музыке. Михаил Александрович сводил ее на могилы своих любимых собак (его детство протекало, главным образом, в Гатчине), рассказал, что учится играть на балалайке, и незаметно для себя влюбился. Узнав про это, императрица Мария Федоровна выразила желание навестить в Копенгагене своих родственников и увезла с собою своего 25-летнего, но весьма покорного младшего сына. Тогда Наталья Сергеевна, следуя пословице «Qui ne risque ne gagne», — решилась на смелый шаг — тоже очутилась в Копенгагене. Пребывание за границей, где не соблюдался строгий этикет, где императрица Мария Федоровна (по словам Игнатьева) с увлечением бегала по магазинам и где Михаила Александровича считали удаленным от всяких соблазнов, давало широкие возможности встреч. Наталья Сергеевна выиграла ставку и оказалась «кузнецом своего счастья». Ее власть над Михаилом Александровичем утвердилась до последнего дня его жизни. По прибытии в Россию, она к Вульферту не вернулась, а поселилась в Москве, на Петербургском шоссе, на даче Эриксон. После того, как связь Михаила Александровича стала явной, он попал в почти незавуалированную ссылку в Орел, получив командование стоявшим там полком черниговских гусар. Бригадному генералу Блохину было строго наказано не отпускать великого князя в Москву без уважительных причин. Уважительной причиной для поездки в Москву Михаил обычно выдвигал посещения дантиста и подавал рапорт Блохину о кратковременной отлучке, мотивируя ее зубной болью.
В Художественном кинематографе на Арбатской, я раза два видела в ложе высокого офицера с элегантной дамой. Они старались не афишировать свое присутствие, но среди публики быстро распространялся слух, что в зале великий князь, и военные, встречаясь с ним в проходе, становились во фронт. Наталья Сергеевна не обладала яркой, бросающейся в глаза красотой, но внешний облик ее отличался исключительной элегантностью. Она знала свой стиль и умела преподнести свои природные данные в наиболее выгодном для них аспекте. Она вполне соответствовала бы данному ей Мятлевым эпитету «красотка», если бы к этому понятию не примешивалось представление о чем-то жизнерадостном и веселом. У Натальи Сергеевны же был такой вид, что она постоянно чем-то недовольна. 1910 г. у Натальи Сергеевны родился сын Георгий. К концу 1910 года Михаилу Александровичу удалось развязаться с Орлом, так как этот город не оправдал возлагавшихся на него надежд семьи. Возвратившись в Петербург, он командовал, недолгое время, кавалергардами, а затем стал хлопотать об отпуске за границу. Отпуска он добился ценою данного им брату честного слова не венчаться с m-me Вульферт. Как я уже говорила, слова Михаил Александрович не сдержал, подвергся репрессиям и три года прожил с Натальей Сергеевной и маленьким «Джорджи» сначала в Каннах, а потом в заарендованном им близ Лондона замке.
Когда грянула война, он написал брату письмо, примерно такого содержания: «Меня можно в наказание лишить прав и имущества, связанных с моим рождением, но никто не может лишить меня права пролить кровь за Родину!» Такое обращение было вполне созвучно моменту патриотического подъема, и в ответ последовало разрешение вернуться в Россию avec Madame et Bébé. Какова была встреча Михаила Александровича с родными, я, конечно, не знаю, но Наталья Сергеевна, оставив его на короткое время в Петербурге, проследовала прямо в Москву, так как в столице ее игнорировали. Известную роль в этом, наверное, сыграло ее собственное поведение, которое не содействовало установлению и того «плохого мира, который лучше доброй ссоры». Совершенно не щадя чувств мужа, она демонстративно называла императрицу Марию Федоровну «маменька», а на обеде, когда был предложен тост за государя, поставила бокал на стол, сказав: «За людей мне незнакомых и притом несимпатичных, я не пью!»
Вел. Кн. Михаил Александрович с Брасовой
Кавказское искусство глупого тоста
Кавказская Туземная дивизия, командиром которой был назначен Михаил Александрович, состояла из 6 полков: дагестанского, кабардинского, черкесского, чеченского, ингушского и татарского. Дивизия формировалась на Украине, в Жмеринке. Один из командиров полков Заид-хан поднял бокал и, обращаясь к своей соседке по столу, петербургской светской даме кн. Ольге Павловне Путятиной, провозгласил: «Итак, княгиня, живите с кем хотите и как хотите, и так всю жизнь!» Он, несомненно, хотел ей посоветовать жизни по своим собственным убеждениям, не считаясь с чужим мнением.
Устроила нас на склад? Значит кабардинка.
Не могу удержаться, чтобы не вспомнить один забавный случай, происшедший весною 1924 года (т.е. 10 лет спустя) на одной из улиц немецкого города Висбадена, находившегося в ту пору в зоне французской оккупации. К маме постоянно обращались люди с просьбой помочь им устроиться на работу. Время было полуголодное и лучшим местом работы считались французские закрытые кооперативы. Я не видела случая, чтобы мама кому-нибудь отказала в помощи, и, после долгих хлопот у французского коменданта, ей удалось устроить двух совершенно незнакомых ей кавказцев рабочими на продовольственный склад. Кавказцы быстро поссорились между собою и, когда мы с мамой однажды шли по Wilhelm Strasse, они кинулись к ней с просьбою их рассудить, причем громко кричали, перебивая друг друга: «Мы обращаемся к Вам, как к кабардинке!» Я была ошеломлена.
Столица в военное время
(1916) Петербург, столь привлекательный в апреле, утопал в весенних лучах. На улицах было очень оживленно. Наличие проходившего где-то фронта заметно было только по большому количеству военных в защитном обмундировании. В витринах магазинов пестрели пасхальные эмблемы. Мы проезжали в коляске по Морской мимо нарядной, по-весеннему настроенной толпы, глухо постукивали по торцам копыта лошадей (этот звук был специфически петербургским). Вернувшись на Моховую, где заканчивалось устройство Шуриковых апартаментов и царила суматоха, от которой папа скрылся в служебном кабинете, я услышала, что Лиза, которая была замужем за Муркой и жила вместе с родителями Муравьевыми, опасно заболела и даже «умирает». Возникло опасение, что свадьбу придется отложить, и я под предлогом визита соболезнования отправилась на разведку. Муравьевы жили на нечетной стороне Моховой, в доме страхового общества «Россия», известном петербургским жителям потому, что в его палисаднике в виде обелиска возвышался довольно нелепый большой градусник Реомюр, увенчанный круглыми часами.
Ужас аристократа
Михаил Александрович подхватил на руки Димку, стал подбрасывать его к потолку, Димка радостно визжал, в коридоре толпились ошеломленные этим зрелищем солдаты, а я поила всех чаем. Все шло прекрасно до тех пор, пока мама не сказала, что Михаил Александрович любит чай с лимоном, и денщик Сергей не подал на стол половину лимона, забыв срезать верхний подсохший слой. Увидев такой «ужас», Борис бросил на меня и на Сергея негодующий взгляд. Его настроение было бесповоротно испорчено, и даже много лет спустя, вспоминая этот случай, он с чувством самого искреннего страдания закрывал лицо руками и говорил: «Ах, это было ужасно!»
Пропаганда
В это время я узнала силу пропаганды: в английском журнале появился плакат с изображением сидящего в кресле джентльмена. Перед ним стоял мальчик лет 12 и спрашивал: «Папа! Что ты делал во время войны 1914 года?» Этот рисунок произвел на Бориса очень сильное впечатление. Представив себе, как Дима через несколько лет задаст ему подобный вопрос, он подал рапорт о зачислении его в маршевую роту. Рапорт этот, к моему удовлетворению, был отклонен начальством.
Секрет успеха Распутина
Бывали даже моменты, когда под давлением общественного мнения Распутина приходилось удалять от двора, но как только он уезжал, по каким-то непонятным причинам наследник Алексей, страдавший гемофилией, начинал истекать кровью. Распутина срочно вызывали из родной Тюмени, наследник поправлялся, и вера в святого старца еще более укреплялась.
Революция? Пора на фронт
Мы, поднявшись на Спасскую Башню, наблюдали происходивший на Красной площади парад революционных войск. Парад принимал мешковато сидевший на лошади комиссар Временного Правительства Грузинов, штаб-квартира которого находилась в Городской думе. Поглядев на этот парад, Борис махнул рукой и решил ехать немедленно в армию.
Революция? Пора платить долги
В сентябре 1917 из дворянского банка посыпались грозные напоминания об уплате процентов. В случае неуплаты банк в начале октября должен был поставить Антипово на торги. В моем представлении дворянский банк был чем-то незыблемым. Я стала спешно продавать скот, собрала нужную сумму и внесла ее в банк за три недели до октябрьской революции. Думаю, что банковские чиновники, писавшие угрожающие напоминания об уплате процентов, были весьма удивлены моей наивностью.
Дворянские усадьбы доживали последние дни. С середины лета маму стали вызывать в волость на собрания, посвященные вопросу отчуждения помещичьей земли. Крестьяне были настроены выжидательно, но приезжие ораторы уже прохаживались насчет «волков в овечьих шкурах», что мама, несомненно, должна была принимать на свой счет.
Приехавшие из Козельска «комитетчики» назначили маме окончательный срок выезда из дома. На вывоз домашних вещей запрета наложено не было, поэтому из Попелева в Козельск на 35 подводах потянулось «движимое имущество». Наиболее громоздкие вещи, и в том числе мамин рояль, были поставлены в склады местных купцов Самариных. Изгоняемым помещикам полагалось взять одну лошадь и одну корову. Я поражаюсь, с какой красивой легкостью мы (я говорю о дворянстве) расставались с материальными ценностями.
Француз понял: это надолго.
До 1922 года в каком-то шалаше на берегу Жиздры, промышляя охотой и рыбной ловлей, жил отрадненский «Тарзан» Валентин Девойод. В 1923 г., явившись во французское посольство для наложения визы на свой заграничный паспорт, я увидела Девойода, хлопотавшего о репатриации. Когда я выразила свое удивление по-русски, он сделал вид, что меня не понимает, и демонстративно перешел на плохой французский язык.
Морганатический? Ну и что? А вот что
Вскоре после окутанного в ту пору завесой таинственности исчезновения великого князя Михаила Александровича Н.С. Брасова была арестована на своей гатчинской даче и отвезена на Гороховую. Находившаяся с нею моя мать, со свойственной ей доблестью, бросилась на ее выручку, часами простаивала у самых страшных порогов с передачами и, наконец, добилась свидания. Никогда мама не идеализировала характер Наталии Сергеевны, но то, что она услышала тут, превзошло ее ожидания. Все десять минут Н.С. капризным тоном упрекала маму за то, что она не сумела раздобыть бисерную сумочку, которую та оставила в кабинете Урицкого во время допроса. (Об этой сумочке она просила в первой записке из тюрьмы.) «Ах, Саша! — говорила Наталия Сергеевна. — Какая ты невнимательная! Ты же знаешь, как я любила эту сумочку!..»
Англичан чутьё тоже не подвело
Студент Канегиссер, произведя свой выстрел в здании на Дворцовой площади, побежал, скрываясь от погони, по Миллионной улице, завернул во двор дома № 17, вбежал по черной лестнице в третий этаж и отстреливался с площадки. Все проживающие в доме оказались на подозрении, которое в отношении отца усугубилось следующим обстоятельством: переезжая в небольшую квартиру, папа поставил часть мебели на продажу в комиссионный магазин на Караванной улице. Телефонный номер магазина оказался в записной книжке Канегиссера. У Бурнашева была устроена засада. Когда Александра Ивановна явилась узнать, не продалась ли мебель, ее задержали, и папа в ту же ночь был заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости. Камеры были переполнены. Среди арестованных папа увидел своего знакомого Сергея Алексеевича Дельсаля. Тут же было несколько англичан. На третий день людей из камеры стали партиями куда-то уводить. Когда осталось лишь несколько человек, старший из англичан сказал: «Мы люди разных национальностей, друг друга не знаем, но у нас есть одно общее — молитва Отче Наш. Давайте же споем ее вместе!» Молитву спели, обнялись и через полчаса были выведены на мол, врезающийся в Неву. Перед молом стояли баржи, в которые грузили людей для отправки в Кронштадт. С залива дул пронизывающий ветер — люди часами стояли на молу в ожидании погрузки. Вдруг раздалась команда: «Те, кто невоенные, отойдите в сторону!» Оказалось, что баржи переполнены до отказа и начали тонуть. Папа и Дельсаль отошли в сторону и вскоре были возвращены в камеру.
Германское влияние
Маму осенила счастливая мысль: обратиться в Остзейский комитет, сыграв на принадлежности Сиверсов к лифляндскому дворянству. Мысль была поистине счастливая, так как это был тот короткий политический период, когда, после заключения Брестского мира, германский посол имел большой вес. Считались также и с Остзейским комитетом.
Через сутки папа был вызван из крепости в кабинет председателя Чека Бокия, где произошел, примерно, такой разговор:
Бокий: Скажите, Александр Александрович, где Вы родились?
Отец: В Нижнем Новгороде.
Бокий: Почему же тогда за Вас хлопочут Остзейский комитет и германский посол?
Наутро отец был дома.
Сексоты ЧК в 1918
Повидав отца на Миллионной и отвезя очередную передачу Брасовой, мама поездом возвращалась из Петрограда в Гатчину. Против нее в вагоне сидела женщина средних лет, которую мама не раз уже видела во время своих поездок. Возник ни к чему не обязывающий разговор о том, как утомительно ездить в поездах в революционное время. И вдруг дама сказала: «Да! Я знаю, что Вы ежедневно совершаете такие поездки и, более того, я знаю, зачем и ради кого Вы это делаете. Ну, так слушайте! Вам пора подумать о самой себе, тем более, что та особа, о которой Вы заботитесь, мало это ценит и не стоит того риска, которому Вы подвергаетесь. Мне вас жаль, и поэтому я Вас предупреждаю: немедленно возвращайтесь в город — на даче Брасовой Вас ждут с ордером об аресте. Вы не знаете и никогда не узнаете, кто я, — скажу одно: я приставлена за Вами следить, и я хочу Вас спасти — немедленно уезжайте!»
Спаслась через Европу, вернулась через Азию
Приехав в Англию, Брасова поселилась в том поместье, которое они занимали с Михаилом Александровичем до их возвращения в Россию. Когда мама очутилась вне опасности и в спокойных условиях жизни, она почувствовала, что не выдержит вынужденного бездействия. Продав имевшиеся у нее более или менее ценные вещи и прибегнув к займам, она собрала сумму, необходимую для дальнего путешествия, и через Гибралтар, Суэц, Цейлон, Сингапур и Японию поехала в Сибирь на розыски своего мужа.
В начале 1919 года она ехала морским путем из Англии на Дальний Восток. Задача была трудная. Мама не знала, где Вяземский (она могла лишь предполагать, что он «где-то в Сибири»), и все же, продав оставшиеся у нее более или менее ценные вещи и прибегнув к займам, она пустилась в путь. Морской переход был долгий — особенно нудно было плыть по Красному морю. В Индийском океане она, с чувством гнетущего одиночества, часами смотрела на незнакомые южные звезды, спрашивая себя: «Зачем, собственно, я здесь?!» На одном пароходе с ней ехали два офицера, посланные императрицей Марией Федоровной на розыски Михаила Александровича, судьба которого была в то время неизвестна.
Лучше китайское
В Японии мама попала в железнодорожную катастрофу и спаслась только благодаря тому, что ехала в одном из задних вагонов. Все передние вагоны, и в том числе багажный, были превращены в щепки. Пострадал мамин чемодан, но убытки были немедленно и беспрекословно возмещены управлением железной дороги. По прибытии в Шанхай мама зашла в магазин, чтобы заменить пришедшую в негодность во время крушения шляпу новой и была удивлена высокой ценой. «Почему же эта шляпа так дорога?» — спросила она. На это продавщица с гордостью сказала: «А вы посмотрите, что здесь написано!» — и перевернула шляпу вверх дном. На этикетке значилось: «Au Bon Marche. Paris». Мама улыбнулась — в Париже шляпы из универсальных магазинов особой славой не пользуются — и предпочла шанхайскую продукцию.
Маша-шаробан
Во Владивостоке начались те самые «случайности», которые породили английскую пословицу: «Life is stranger than fiction». На улице, на второй день по приезде, мама встретила того самого железнодорожника (г. Нахтмана), который провез Вяземского через чехословацкий фронт где-то около Самары. Но этот человек знал не более того, что мама подозревала, т.е. что Владимир Алексеевич «где-то в Сибири».
И вот мама поехала по Сибирскому пути с востока на запад, останавливаясь на крупных станциях для наведения справок и встречая сочувствие и помощь со стороны самых разнообразных лиц. Чита была во владении атамана Семенова. Когда мама, продолжая розыски, направилась в его штаб, то перед входом в резиденцию атамана (бывший губернаторский дом) она увидела, с одной стороны, сидящего на цепи медведя, а с другой — орла. Эта азиатская экзотика была в духе того, что делалось в Забайкалье во время «семеновщины». Атаман принял маму весьма любезно, и сразу же во все концы по прямому проводу полетели депеши с вопросами о местонахождении Вяземского.
Во время маминых разговоров с Семеновым дверь его кабинета отворилась и появилась молодая хорошенькая женщина, повязанная на русский манер платочком. Это была «атаманша» Мария Михайловна, по-видимому, сгоравшая от любопытства
посмотреть, что за дама приехала в Читу из Западной Европы. С подкупающим простодушием она повела маму к себе обедать и стала уговаривать поселиться у них в ожидании ответа на депеши.
После революции Маша какими-то судьбами очутилась в одном из сибирских городов (каком — не помню), где выступала на открытой сцене небольшого ресторанчика. Особенный успех имела в ее исполнении залихватская песня: «Ах шарабан мой, шарабан», отчего и исполнительница стала называться среди ее буйной аудитории «Машка-Шарабан». Ресторан посещали, главным образом, офицеры — бывал там и Семенов. При Машке велись разговоры о возникновении Белого движения среди уссурийского казачества, которое она, будучи очень набожной, воспринимала как «святое дело». Однажды, услышав, что из-за полного отсутствия средств (не было денег на корм лошадям), отряды приходится распустить, она завязала в платок свои золотые колечки и сережки, пришла к Семенову и попросила принять ее пожертвование. С этого времени в истории Семеновского движения наступил перелом: со всех сторон потекли деньги, и движение окрепло. Полубурят, Семенов, будучи весьма суеверным, не сомневался, что всем этим он обязан «легкой руке» Маши, сошелся с ней и, постепенно возвышаясь сам, возвел ее в сан атаманши, в котором и застала ее мама. В Омске подвиг моей матери увенчался успехом: она напала на след Вяземского, который, хотя и находился где-то на несколько сот верст севернее, но мог быть вызван по телеграфу. Несколько дней прошло в обмене депешами. Получив известие, что приехала его жена, Вяземский принял это за мистификацию и ответил: «Моей жены здесь быть не может — прошу меня не беспокоить». Лишь после настойчивых разъяснений он примчался в Омск. Мама обрела его примерно в таком же виде и в таком же окружении, как некогда в Остроженке, и ей пришлось применить всю силу своей любви, чтобы вывести его из состояния одичания. Великого князя он не нашел. Колчаковский фронт, между тем, начал упорно откатываться на восток. Вяземские откатывались вместе с ним, стараясь, по мере возможности, не разлучаться, и в конце концов докатились до Читы, где были встречены как старые знакомые. Внешне в окружении Семенова все осталось по-старому — он даже получил на хранение золотой фонд Российской империи — но, по мере приближения фронта, исчезала уверенность в завтрашнем дне. Атаман ездил советоваться с шаманами, вокруг Марии Михайловны сплетались интриги, имевшие целью свергнуть ее влияние, а сама она смело и весело бегала на свидания к Юрию Каратыгину. После долгих стараний интригующей партии удалось, с одной стороны, разжечь ревность Семенова, а с другой — уговорить Машу поехать в Циндао лечиться от какой-то несуществующей болезни желудка.
Во время ее отсутствия Семенова на ком-то женили, и Машина атаманская карьера закончилась, о чем она, кстати говоря, ничуть не жалела. В Шанхайском банке на ее имя лежала некоторая сумма денег, дававшая ей возможность вызвать Юрия Каратыгина и жить с ним в каком-нибудь тихом месте. Маша приступила к осуществлению этого плана, но судьба решила иначе. За несколько дней до свадьбы, которая должна была состояться в Шанхае, Юрий встретил на улице знакомую даму и зашел к ней в гости. Маша устроила ему сцену ревности. Каратыгин в запальчивости бросил фразу: «Если до свадьбы начинаются такие скандалы, что же будет потом?! Мне лучше сразу застрелиться!» Обезумевшая Маша крикнула: «Такие подлецы не стреляются, а вот от меня — получай!» И выстрелила в него из револьвера. Юрий Каратыгин не был убит, но случилось нечто худшее: пуля пробила позвоночник, а такое ранение ведет за собой необратимый паралич нижней половины тела. Когда на выстрел сбежались люди и была вызвана полиция (дело происходило в гостинице международного сеттельмента), Каратыгин твердо заявил, что стрелялся он сам и просит никого не винить. Маша рвала на себе волосы и клялась всю жизнь посвятить уходу за больным и замаливанию греха. Пострадавшего отправили в больницу. Вскоре пошли слухи, что врачи сомневаются в наличии попытки к самоубийству. Характер ранения указывал на то, что выстрел был произведен с некоторого расстояния. Маше посоветовали скрыться из Шанхая и ехать с первым пароходом в Европу. Каратыгин должен был последовать за ней, как только он немного поправится и станет транспортабельным. Примерно в то же время, но на другом пароходе, в Европу ехали и Вяземские. Известно, что ничто так не успокаивает нервы, как пребывание на воде. Вероятно потому впечатления шанхайской драмы стали бледнеть в сознании Маши. Через некоторое время она утерла слезы, и это позволило ей увидеть прелестного молодого шведа, который, изучив по воле родителей банковское дело в Японии, возвращался домой. Когда вся компания (Маша, Аллан, два китайчонка и какие-то приставшие в пути прихлебатели) появилась в Париже, Аллан состоял уже на правах жениха. На весьма естественный вопрос моей матери: «А как же Юрий Каратыгин?», Маша с жаром ответила: «Ах, это ничто не значит! Юрочка будет жить с нами. Я его искалечила — теперь я всю жизнь буду о нем заботиться и возить его в колясочке!» Однажды Маша прибежала к маме взволнованная и растроганная, чтобы сообщить важные новости: во-первых, у нее скоро будет ребенок, чему она очень рада, так как Аллан на ней обязательно женится, а иметь ребенка — эту ангельскую душеньку — великое счастье. Во-вторых, получена телеграмма: Юрий Каратыгин выехал из Шанхая, и она едет его встречать в Марсель. («Юрочка непременно будет жить с нами»). Каратыгину, однако, не пришлось испытать этого счастья. Не выдержав морского перехода, он умер в пути и, согласно морской традиции, был спущен в воды Индийского океана. Маша поплакала, но ее ждали другие и еще более тяжелые удары: в один прекрасный день газеты сообщили о крахе Шанхайского банка. Аллан, вспомнив, что он давно не видел своих почтенных родителей, отбыл в Швецию и никогда оттуда не вернулся.
Только не в балет
В Петербурге у тети Лины наладилось знакомство с Анной Павловной Павловой 2-ой, танцовщицей, которая составила гордость не только русского, но и мирового балетного искусства. Знакомству содействовало то, что мужем Павловой был Виктор Эмильевич Дандре, с которым мою тетку связывала старая и, как гласит пословица, «нержавеющая» любовь. В 1918-1920 годах Павлова совершила триумфальную поездку по Южной Америке, была осыпана лаврами и золотом и, вернувшись в Париж, решила учредить за свой счет интернат для 25 русских девочек в возрасте от 10 до 18 лет. Эти подростки должны были жить на всем готовом и учиться в общеобразовательных французских или русских школах (по желанию). Единственное условие, которое им ставилось — приобретать любую специальность, но не идти на сцену, особенно в балет.
Церковь в гражданкую войну не трогали
В 1918-1919 году жизнь православной церкви еще не была нарушена и шла своим установленным порядком. Из Оптиной Пустыни регулярно доносился колокольный звон, совершалась служба в Прысковской церкви.
В начале 20-х годов православная церковь раздиралась распрями между сторонниками патриарха Тихона и живоцерковниками. Во главе последних стоял петроградский священник Введенский. Страсти кипели, главным образом, в Ленинграде и Москве, в Калуге процесс происходил менее остро, лишь три церкви стали «живыми» — в других продолжали поминать патриарха Тихона, и все осталось по-прежнему.
Оптина Пустынь просуществовала до конца 1923 года. Ликвидация ее почему-то сопровождалась сложными операциями военного характера. Монастырь был оцеплен каким-то отрядом и его брали приступом, хотя никто не думал сопротивляться. Молодые монахи давно были взяты в армию, оставались только старики, работающие на лесопилке и в племхозе, да схимники: отец Нектарий и отец Анатолий. После обыска в их кельях, им было предписано в 24 часа покинуть не только стены монастыря, но и пределы Калужской губернии.
Старцы
В описываемое время в Оптиной еще сохранилось «старчество», в скиту жил отец Нектарий, в стенах монастыря — отец Анатолий, бывший келейником описанного Достоевским под именем Зосимы и почитаемого всей Россией отца Амвросия. Сущность старчества заключалась в том, что верующий, избравший себе духовным руководителем того или иного схимника, отрешался от своей воли и ничего не предпринимал без его благословения.
Поворотным пунктом в мировоззрении Анны Александровны явился тот день во время войны, когда она, находясь в подавленном состоянии по поводу серьезного конфликта со своим вторым мужем Исаковым, оказалась случайно в Оптиной, и отец Нектарий, видевший ее в первый раз, под видом рассказа о ком-то другом поведал ей все подробности ее жизни. Анна Александровна не вернулась в Петроград и поселилась в селе Стенине, недалеко от Оптиной Пустыни, где ее и застал 1919 год.
Советская пресса изначально для растопки
...она вышла замуж за крупного партийного работника Николая Ивановича Смирнова и жила в многоэтажном и многоквартирном доме Нирензее, заселенном преимущественно членами партии. В 1919 году Николай Иванович Смирнов был редактором газеты «Беднота». Трубы в двенадцатиэтажном доме лопнули, квартиранты отапливались железными печками; в качестве топлива у Смирновых лежали кипы газет «Беднота».
Тиф 1919
...В зал ожидания войти было невозможно: не только скамейки, но и пол был завален телами больных сыпным тифом. Многие из них бредили, просили пить. Сердобольные люди приносили им комок снега, который они с жадностью глотали.
... я принялась разыскивать дядю Колю Сиверса, и к своему большому огорчению узнала, что незадолго до моего приезда он демобилизовался и уехал к своей семье в Ташкент (до Ташкента бедный дядя Коля не доехал — заболев по дороге сыпным тифом, он был снят с поезда в Казалинске и там умер).
...Настя замахала руками и быстро заговорила: «Не заходи сюда! Из квартиры все уехали, только Митя умирает от тифа на кухне! Уходи! Ты можешь заразиться!» Она не может его бросить и уже три дня не выходила из квартиры и почти ничего не ела. Уже в Козельске, я получила телеграмму: «Митя скончался. Настя».
...Сжав мою руку, Варвара Николаевна сказала: «Еду из Калуги. Похоронила Зину, которая в несколько дней умерла от тифа». (Зина была ее 20-летняя и очень красивая дочь.)
...6 января, зайдя под вечер, Николай Николаевич сообщил, что его вызывают в Калугу, по всей вероятности, для отправки на фронт, так как никакой бумаги из Москвы нет. Потом он добавил, что чувствует себя плохо — «Как бы серьезно не заболеть!» Пришедшей Евгении Моисеевне, кутаясь в полушубок, он сказал: «А я вот умирать собрался!» На следующий день он лежал с температурой под 40 градусов, а через три дня доктор Арсеньев определил сыпной тиф с осложнением на легкие. 20 января утром Россета Н.Н. уже не было в живых. Он скончался на рассвете от двустороннего воспаления легких.
... я должна была быть у них посаженной матерью. Венчались в 12 верстах от Козельска в селе Ивановском. Я добросовестно выполнила все, что от меня требовалось, но во время ужина почувствовала себя плохо. На следующий день выяснилось, что я больна тифом. Будучи религиозно и даже несколько мистически настроенной, я решила подготовиться к смерти, вызвала соборного настоятеля о. Сергея, который не побоялся ко мне прийти, исповедалась и причастилась. Докторам, однако, мое состояние больших опасений не доставляло. В начале болезни ко мне приехал сам заведующий больницей, известный своей толщиной и неподвижностью, Михаил Митрофанович Поповкин, осмотрел меня и сказал: «Ну, такой организм и без нашей помощи справится». Ничего не назначив, он уехал, а я начала самостоятельно справляться с болезнью. Впервые видя меня нездоровой, Дима был со мной очень нежен, говорил: «Ах ты, моя душка! Ах ты, моя бедняжка!» и целовал в «Маргаритки» — так он называл ресницы, потому что они моргают. Но через несколько дней и он слег под действием какого-то заболевания, протекавшего сравнительно легко. Выздоровев, он заявил, что у него был «детский тиф».
На 12-й день температура стала постепенно снижаться. Все говорили, что мне необходимо остричь волосы. Дима ласково гладил меня по щеточке волос, приговаривая: «Ах ты, мой бедный стриженый солдатик».